Христа не отберут никогда!

Слушать: https://radonezh.ru/radio/2025/12/26/22-00

Е. Никифиров: Здравствуйте, дорогие братья и сестры. У микрофона Евгений Никифоров. Я рад приветствовать в нашей студии Яна Ильича Таксюра, нашего давнишнего друга, соратника, брата, писателя и поэта из Киева. По-русски скажем, потому что Киев – русскоязычный преимущественно город. Хотя там есть большая часть украиноязычных людей. Но в быту говорят по-русски, насколько я понимаю.

Я. Таксюр: Сейчас мой друг Дима, говорит, что все говорят шепотом на государственном украинском, но если кого-то толкнешь или наступишь на ногу, переходят на русский.

Е. Никифиров: Образно, конечно, описывает. Удобно даже киевлянам говорить на украинском?

Я. Таксюр: Не то, чтобы удобно, это самозащита. Человек себя оберегает, чтобы его не трогали, чтобы не сказали, чего вы не на державной мове. Вылезет какой-то мовный инспектор, – сейчас такие существуют. Их никто, конечно, не видел. Инспектор по языку. Он может вдруг появиться. Или просто какая-нибудь, по-русски говоря, хабалка, скажет, а чего это ты на московском… Все это есть. Но это неорганично для Киева, где характерен русский язык и суржик.

Е. Никифиров: Мне суржик, честно говоря, очень нравится, потому что он сочный такой, интересный. Конечно, там нет языковой чистоты.

Я. Таксюр: Работать на нем нельзя, с моей точки зрения. Суржик смешной, конечно, забавный, но творить на суржике нельзя. Он не годится для творчества.

Е. Никифиров: Вы редкий образец писателя, который пишет и на русском, и на украинском языке, на мове. Насколько мова может считаться самостоятельным языком? Живут преувеличенные суждения о том, что это вообще не язык, это диалект. Как специалист по языку, что вы могли бы сказать?

Я. Таксюр: Буду говорить не как специалист, а просто как человек, который владеет этим языком. Всё правда, когда говорят о том, что это конструкт. Он действительно сконструирован и с определенной целью. При царе-батюшке действительно был указ Эмский, Валуевский циркуляр, но они не запрещали малороссийский или украинский язык. Просто кое-где не читают свои собственные документы. Там говорилось о том, что есть тревожные явления, когда украинский или малороссийский язык используется для революционной пропаганды, для разделения народа. А сам язык не запрещался. Наоборот, в Петербурге… Кто Шевченко Тараса, простите за грубость, раскрутил? Не элита ли русская? И не только его... Цель конструкта была отделить южную часть русского народа, рассказать ему, что он отдельный народ. Это тоже все правда. В то же время, у Федора Михайловича Достоевского есть замечательное выражение «живая жизнь», а она больше, чем любые наши схемы. Действительно возник некий государственный язык, да, в результате трех волн сознательной украинизации. В то же время талантливые люди могут и на этом языке что-то создавать, что-то делать. Я сейчас говорю о людях, которых я знаю. Язык этот имеет свои плюсы, как любой южный диалект, он очень хорош для юмора, для сатиры, великолепен для вокала. Песни на украинском языке получаются потрясающими. Если говорить обо мне, этот государственный конструкт я использовал как литературную маску, честно. Я человек русскоязычный, знающий с детства украинский. Тот язык, которому меня учили в школе со второго класса, его знаю. Потом он стал для меня больше, чем просто инструментом для выражения своих мыслей. Он понятен миллионам, и с этим миллионами я на этом языке могу говорить при помощи стихов, баек, которые я писал, песен даже. Я его полюбил. Вот такая живая жизнь.

Е. Никифиров: Вы лояльны к мове, выходит, но она же Вас и погубила. Вы же сидели в тюрьме. Только защита Святейшего патриарха и очень серьёзное лоббирование этого вопроса позволило вас с Украины вытянуть.

Я. Таксюр: Да, это так. Я сидел в основном за защиту Украинской церкви. Четыре с половиной года я делал программу, которая защищала именно Украинскую Православную Церковь Московского патриархата. Это конкретно моя была задача. Я делал программу о ложном томосе, исторических предпосылках, скажем, раскола, который может быть, приглашал специалиста, и как сейчас мы с вами, обсуждали. У меня были и владыка Феодосий, владыка Лука Запорожский и так далее. Мы постоянно об этом говорили. На какой-то момент просто именно по этой теме была команда закрыть мне рот, и меня посадили. А судили за тексты на украинском языке. Прокурор, сам русскоязычный абсолютно, с русской фамилией Стёпин, во время заседаний мои старые сатиры, которые я давно забыл, где-то отыскал в сети, они публиковались в России. Он их с очень большим трудом проговаривал, и мне это было невыносимо служить. А потом он брал экспертизу. Судили действительно за стихи, написанные в государстве агрессора-противника, а в действительности просто была команда закрыть рот. Вернее, просьба из ПЦУ, а СБУ сказала: «Хорошо». И все. Сегодня могу об этом сказать, Владыка Антоний Поканич, митрополит, моей дочке позвонил, когда я просидел где-то четверо суток, и сказал, что вытащим папу. У него возможности были. А потом еще через несколько дней он сказал, что не получится ничего, за него взялись такие волки, что ничего сделать не могу. Они помогали в другом плане, помогали, и я чувствовал помощь. Но там такая сила взялась. Чтобы не говорил о единстве церковном – вот за это я сидел. А что до языка, им как раз нравилось, что я пишу на украинском. Им нравилось. Думаю, что они взяли бы меня раньше, если я бы был чисто русскоязычный. Они следили, но не брали. С 20-го года они меня отслеживали, но позволяли – он же «талановитий». Я лично слышал разговор в сети. Два украинских патриота переписывались. Один говорил, что у Таксюра вирши хорошие, а другой, нет, он за Московский патриархат.

Е. Никифиров: Погодите, но если там такое количество патриотов, как Вы говорите, и говорят-то в метро даже от страха… То есть конформизм, страх, да?

Я. Таксюр: Конечно, конечно. Страха ради украинского. На детскую площадку зайдите, послушайте, на каком языке говорят дети, и вы поймете, на каком языке говорят в семьях. Дети говорят на русском. Да, есть специальные люди, которые призывают расправляться с детьми. Это вопрос рыночный, люди просто делают деньги. Среди украинских нацистов есть сознательно русскоязычные. Андрей Белецкий, предположим, из Харькова, который себя называет «белый вождь». Русский его родной язык. Он абсолютно, вроде бы, так сказать, фрик, но он призывает к реальным убийствам и кровопусканиям. Реальным! Кстати, на передовой он не замечен, но фигурирует он очень давно, призывает, будучи русскоязычным человеком. Таково большинство харьковчан.

Е. Никифиров: К сожалению, все призывы «москаляку на гиляку» раньше казались смешными, преувеличенными. «Кто не скачет, то москаль»… Но потом вдруг оказалось, что это чистая правда. действительно, они свои гиляки вынули и режут москалей.

Я. Таксюр: Но это же не про Киев. Хочу просто объяснить людям, как проживший в Киеве почти 70 лет и родившийся там: на так называемых майданах, а 14-й главный Майдан, на котором произошел переворот, киевоян – кот наплакал. Всё – привезенные западынцы. Мне рассказывать не надо – я несколько раз приезжал туда, смотрел. Киевляне работать ходили, потому что выгонят с работы, надо же работать. Так что там были завезенные люди, которых потом оттуда убрали, как только все закончилось. Все. Платили им там, кстати, маленькие деньги. А по поводу «маскаляку на гиляку» – это не киевский лозунг, это бандеровская раковая опухоль, которая там окопалась в Западной Украине, и не была в свое время добита до конца. При Горбачеве она подняла голову, и им разрешили опять захватывать храмы. Ведь Горбачев же подписал фактически разрешение на существование их так называемой Церкви униатской. Сразу же захватили полторы тысячи храмов на Западной Украине. И они там стали править бал.

Е. Никифиров: Но там это традиционно. Они скрывались, они были крипто-униаты.

Я. Таксюр: Государство, возникшее уже после 14-го не без поддержки Запада, взяло весь этот бред, над которым мы в начале 2000-х и в 90-х смеялись, и я в том числе, Бандеровщину, их идеологию и поставили в ранг государственной идеологии. Именно ненависть этого малого народа к православию, к России, к Христу. Богородицу они вообще рисуют с Хаймарсом в руках вместо младенца… Ну, о чем мы говорим? Это сильнейшее духовное повреждение. Массовое!

Е. Никифиров: Массовое?

Я. Таксюр: Массовое для этого края. Для западенщины, которая постепенно начала смещаться при поддержке государства на восток. Конечно же, они ни Одессу, ни Харьков, ни Сумы не поглотили… Только те интеллигенты, которым надо просто работать, преподаватели, например, переходят на государственный язык. Что касается Киева, Киевщины, может быть, частично Житомирщины, частично Винничины, там какая-то часть людей подхватила эту ненависть. Фактически, можно говорить о духовной эпидемии такой. Душа приняла ложь или не приняла? Бес впустился в тебя или не впустился? Здесь уже можно говорить о больших количествах людей. Это уже пятью областями не ограничивается. Да. Тут никто не знает, никакой статистики быть не может. Духовная болезнь, это впустить в себя ложь, признать, что мы враги, что украинцы выкопали Черное море…

Е. Никифиров: Шутки шутками…

Я. Таксюр: А диссертации пишутся!

Е. Никифиров: Это же откровенный бред!

Я. Таксюр: Просто шутка для кого-то… Я читал в школьных учебниках такие кошмары. Про короля Даниила Галицкого, что раздробленность – это была очень позитивная вещь, а про Россию – отдельная тема. Смешно! Меня арестовывали 4-5 человека из СБУ. У нас квартира с женой маленькая, так они в коридоре все скопились с автоматами… Пока одни переворачивали дом, другой со мной завел разговор об истории. И он мне говорит, что видел мою программу, что я не прав, вместо Московского патриархата надо писать Киевский патриархат. Я стою, сейчас меня куда-то поведут, и начинаю объяснять, рассказываю, что Киев это земля исконная, с которой пошла вообще государственность, монаршество. Когда дошел до татаро-монголов, спрашиваю его, знает ли он про них – молчит. Вот когда татаро-монголы пришли, сожгли, Киев опустел, значит, тогда нужно было спасать кафедру, и ее перенесли во Владимир, оттуда в Москву. При слове «Москва» он вздрагивает. И дальше идет какой-то совершеннейший бред. Когда он сказал, что после Куликовской битвы стал править Иван Грозный, я понял, что надо заканчивать. Тем не менее, когда следователи сказали, чтоб я собирался, он тихонько жене моей шептал, что положить, что взять. Вот она – жизнь, она шире, чем все другое... Я в тюрьме такую откровенную ненависть очень мало видел, очень мало. Не знаю, может быть, сейчас как-то иначе, но думаю, что нет. Даже начальник, заместитель начальника тюрьмы – нет. В Советском Союзе идеология определяла поведение людей. Там советская идеократия была фактически. Тут – бандеровская идеократия, она хуже, чем сами люди. Люди лучше, чем их идеи. Им навязывают отвратительные совершенно вещи. Но у людей еще в душе есть человеческое, есть, хотя не у всех. Закон такой, что те, кто участвовал в насилии или пролил кровь под этими лозунгами – уже другое дело, тут уже другие люди. Тут уже как Господь пошлет покаяние или нет, это уже серьезное дело.

Е. Никифиров: Там чувство вины в любом случае присутствует. И оно подавлено, соответственно. Там, где оно подавлено, уже возникает агрессия.

Я. Таксюр: Да, они пытаются себя оправдать. И дальше идет набор каких-то шаблонов: москали нас веками гнобили, а потом начали полномасштабное вторжение. А вот интересно, что в СИЗО люди криминального мира как правило не принимают идеологию, хотя не знаю. Расскажу такую забавную историю с одним человеком, достаточно авторитетным, отсидевшим 14 лет. Он меня как-то полюбил. Спрашивает, тебя что, за стихи взяли? Ну, это же ни о чем! Проходит несколько дней, он выходит на прогулку, а он больше всех гулял, естественно, отдельно. Он стучится в окно нашей камеры и говорит, пускай Ян подойдет. Подхожу. Слушай, я придумал, как тебе выйти быстро. А он Самвел, армянин такой. Ты поэму написать можешь? Я говорю, запросто могу, конечно. Значит так, ты пишешь поэму, я придумал название «Зеленский – красавчик». Ты пишешь «Зеленский красавчик», они понимают, что ты перевоспитался, и тебя выпускают. Самвел, дорогой, я не могу это сделать. Написать несложно, но не могу. Я прожил 70 лет почти. И сейчас вдруг в конце жизни я какому-то Зеленскому пишу панегирик. Мне такая свобода не нужна. И он меня не понял абсолютно. Для него что Зеленский, что менты – все равно. Это чужое, это власть, это государство. С ними не работает никакой кодекс, никакие нравственные принципы. Их можно обманывать, можно притворяться. Надо притвориться, что ты любишь Зеленского? Притворяйся. Тебя никто не осудит. У них другая система ценностей. И поэтому он не понял меня…

Е. Никифиров: Возвращаясь к языку, Вы говорите «конструкт». В Израиле иврит. Носителей разговорного иврита, когда началось строительство Израильского государства, еврейского государства, было крайне мало. Потом, когда иврит сделался государственным языком, они, естественно, стали на государственном уровне работать с этим языком, как с основой. Мне говорили недавно приезжавшие, хотя это прежде всего русскоязычные, по поводу именно иврита, как он развивается, что большинство все-таки свободно говорит на иврите. Во-вторых, его, как человека чуткого к языку, радует, что там даже начали создаваться литературные произведения. То есть люди уже творят на этом языке, язык развивается. Поэтому, что касается мовы, может быть, что-то похожее и там. Язык, в общем-то, – продукт государственного решения.

Я. Таксюр: Конечно. В Израиле живет сводная сестра жены, там вообще намешано такого всего. Она свободно говорит на еврейском, работает в еврейской среде, ей 50 с хвостиком небольшим. Достаточно еще молодая. Я думаю, что в Израиле, хотя я там не жил никогда, просто более талантливо государство повело политику, пропаганду, сумели играть на патриотических чувствах, – это действительно язык вашей страны. Это более талантливо сделано, не так топорно, как угрозы увольнения. Нет у них пороха внутреннего, нет. Итак при Кучме пустили в культуру, в МИД, в Минкульт западенцев. Они сразу начали там делить гранты. Кухня такая. Не оказалось способных людей. Ну, напишите хотя бы один-два хороших романа!?

Е. Никифиров: Есть ли сейчас на Украине литература украинская?

Я. Таксюр: Боюсь что-то говорить. Я уехал всего лишь два с половиной года назад, в конце мая 23-го года. Последняя книжка мне известная была с каким-то трепетом, страхом, тиражом 500 экземпляров издана одним киевским смелейшим издателем и представлена на книжном биеннале. Он весь трясся, умолял одно стихотворение выбросить обязательно. Я был на мероприятии – развалы книг, море книг, но люди, которые их написали… Как откроешь…. Дальше первой страницы идти не мог, это никуда не годится. Есть там один, считается на Украине классиком. У него есть роман «Московиада». Он львовянин, но вот выпало. Ради одной сцены написано. В конце герой попадает в такой мифологизированный тир, где стоит Екатерина Великая, Ленин, Сталин – все символы русского и советского мира. И он стреляет в них во всех. Эти идолы падают перед ним. И он сообразил, что они не живые, куклы. И ради этой сцены он написал вот это все. Примитивный образ!

Е. Никифиров: Я Корнейчука вспомнил. Это же он написал «В степях Украины».

Я. Таксюр: Он талантливый.

Е. Никифиров: Украинский спектакль «В степях Украины» с песнями… Они потом из этого талантливого одного произведения сделали жанр целый музычно-драматичный. Если им давали возможность на украинском языке поставить что-то живое современное, они торжествовали! Театр стал заполняться. К ним начали приходить зрители. Поэтому для меня очень важно, есть ли слушатели, есть ли читатели, есть ли зрители. Сейчас и в России тираж в тысячу экземпляров уже массовый.

Я. Таксюр: По гамбургскому счету, был такой Шкляр. Он с зоологическим антисемитизмом и с зоологической ненавистью к русским выпустил роман. Опять-таки все написано ради нескольких сцен, где с отвращением описываются русские, евреи. Такая планка – выполнил как бы обязательную вещь. Лина Костенко – хороший лирический поэт, превосходный. Если она жива, то ей лет около 90. Действительно, ею написаны хорошие стихи великолепные. Но у Лины Васильевны есть поэма богоборческая «Маруся Чурай». Поэма в духе богоборческих поэм Шевченко. Богородица хулится, Бог хулится… Украинский национализм и антиправославность – в пакете. Они чувствуют в православной вере своего врага. Чего там с ними разговаривать о спасении… Если униат уверует, знаю здесь в Москве таких, они близки мне, так вот если они уверуют, их можно жечь огнем, – они становятся такими крепкими в вере! Если они поймут ужас униатства, станут такими православными, что просто благодать.

Е. Никифиров: Когда на Западенщине дали свободу униатам, они сразу же начали с храмов. Но эти храмы-то были полные в отличие от того, что происходит сейчас, когда сделали полную имитацию православия, ПЦУ. Прошло несколько лет – полная имитация православия, богослужения и так далее. Как там-то? Там люди есть в их храмах?

Я. Таксюр: У них не получилось. Они сейчас уже ищут виноватых. Это первый признак, что не получилось. Они пытаются свалить все на Сергея Думенко, что он не харизматичный, что ему дали возможность, государство поддержало, а он просто оказался слабый, его надо кем-то заменять. Они уже ищут виноватых. У них на богослужении нет людей. Знаковое богослужение, Пасха и Рождество. Скрыть это невозможно. Люди приходили к ним на их мероприятия, не могу сказать богослужение. Стоит 10-15 человек, огромный собор, который они отжали в Верхней Лавре. Успенский считается главным собором, где митрополит Онуфрий служил. Забрали 15 человек в трапезном храме. Там рядышком могила Петра Аркадьевича Столыпина. Трапезный храм мой родной, где я начинал когда-то исповедоваться, причащаться. Вот все – у них нет людей! Я имел честь быть у Святейшего патриарха один раз в своей жизни. Помню наш разговор в деталях. Я набрался не знаю откуда дерзости, сказал, что хочу заверить Святейшего, что его паства в Малороссии, в Киеве, жива. И священство поминает Патриарха. Не всегда поминают на Великом ходе, это плохо, да, но поминают в алтаре. Поминают и молятся за патриарха. Я видел, как Его Святейшество просиял. Ему это было очень важно. Наш разговор, который должен был занять 25 минут, продлился в два раза больше. Я хотел сказать ему, чтобы не верил, что не предали. Просто конкретный пример. Священнику нашей канонической Церкви приходят и говорят: или ты переходишь в ПЦУ, и у тебя все великолепно. Или ты идешь на фронт. Он говорит, что у него пятеро детей, а по закону нельзя. Ему отвечают, что сейчас такая ситуация на фронте, что и пятеро детей не имеют значения. Он говорит, что давал присягу Богу не брать автомат в руки. Сейчас уже не до Бога, всё. Или ты переходишь, или на фронт. И вы знаете, не переходят! Разве что единицы. Точно я не знаю цифры, они скрываются. За последние три года две тысячи храмов они отжали, это правда. Но они не говорят, сколько перешло людей, сколько перешло общин. Общины не переходят! Батюшка, вы хотите переходить? Переходите, мы не пойдем. Вот эти все бабушки прекрасно знают, где есть Христос, а где нет. Они говорят, да, мы не пойдем. Я знаю случай, что во Львове, в котором нет ни одного православного храма уже не первый год, есть люди, которые собираются на квартире, зная, что их всех посадят, и все равно совершают Литургию. Это правда. Священник молодой, и у него маленький ребенок. И он, несмотря на это, зная все это, совершает Литургию. Знаю монастыри в Киеве, которые поминают Святейшего Патриарха Кирилла, как поминали всегда. И будут поминать. Ничего с ними не сделаешь. Они монахи, что у них можно забрать? Вокруг Киева знаю три монастыря, которые поминают на Великом входе нашего Святейшего владыку.

Е. Никифиров: Ну, видите, как люди все-таки разные. Мы знаем с вами одного митрополита, не будем публично сейчас о нем говорить, называть его не будем, но он старец, глубокий старец. Когда возникла такая ситуация, и он чуть ли не перешел в ПЦУ… Спросили – как же так? На что он ответил, что у него же все отберут. Боже мой, что у тебя, монаха, вообще можно взять, если ты настоящий монах?

Я. Таксюр: Христа у тебя не отберут! В 86 лет надо уже думать о вечности.

Е. Никифиров: Ну, значит, и Христа там нет.

Я. Таксюр: Грустно говорить, но выходит, все было инсценировкой. Жаль, что так. Мы считали его, кстати, столпом, а оказалось… Ничего, ничего. Зато у нас владыка Феодосий Черкасский, владыка Лука Запорожский. Како он вырос именно как проповедник!? Читаю его прекрасные проповеди. А некоторые имена не хочу и называть, просто чтобы никого не подводить. Есть мнение, что из епископата готовы на предательство, переход в ПЦУ, где-то около трети. Если ситуация изменится, они тоже станут нашими. Должен сказать, что к владыке Онуфрию, безусловно, есть вопрос. Феофания — это де-факто раскол. Но пока Святейший наш Патриарх не сказал, что это раскол. Так вот некоторые из епископата ориентируются на митрополита Онуфрия. Если бы была другая какая-то личность на его месте, было бы хуже. Все-таки его авторитет для некоторых епископов еще работает.

Е. Никифиров: Знают его как личность, как молитвенника настоящего.

Я. Таксюр: Что-то он здесь упустил. Не берусь его судить. Я рядовой мирянин, он 122-й митрополит Киевский. Мне стыдно даже говорить, но я сожалею, грущу об этом. Феофанию, которую они называют собором, конечно же, он благословил.

Е. Никифиров: Ян Ильич, давайте к литературе, к языку. Пришел поэт и писатель и не прочел ни одного стихотворения. Даже обидно.

Я. Таксюр: Давайте прочту такое короткое и ненапряжное. Украинский язык, мы говорили, располагает к юмору. Стихотворение называется «Мамина школа».

 

Била мене мама

Березовим колом,

Щоб сиділа прямо,

Як прийшла до столу.

 

Била мене мамця

Металевим тросом,

Щоб не пхала пальці

У гостях до носа.

 

Била мене мати

Заржавілим цвяхом,

Щоб не сміла спати,

Як заграють Баха.

 

Била мене ненька

По спині ухватом,

Щоб казала “сенькью”,

А не крила матом.

 

І тепер, в натурі,

Я десь на обіді

Перша по культурі

Серед інвалідів.

 

Е. Никифиров: Давайте все-таки ещё, потому что очень сочные стихи.

Я. Таксюр: Давайте вот это, его любят женщины, когда я читаю, поскольку это называется «Послание до человеки».

 

У кожній жінці є краса,

Коли в руках у неї ковбаса,

Котра з любов’ю смажиться для вас.

И в той же час,

Коли у жінки на руках дитя,

То з точки зору вищого буття

Вона прекрасніш в двісті раз

Усіх ковбас.

Коли ж і жінка, і дитя,

І їх краса, і ковбаса

У тебе є,

Благослови життя своє!

 

Ещё одно. Коляда. Как раз в тему.

На Різдво колядували.

Ой, колядували!

І чого нам добрі люди

Тільки не давали!

Свинини – з Верховини!

Гусятини – з Пирятина!

А одні господарі щедрі

Дали по десять «євро»…

Ну, і ми ж не підкачали!    

Кричали, волали, танцювали!    

А нам за те сала, сала, сала!

А в одній хаті

Новенького ноутбука подарували.

Виходить, співали не марно,

Колядували гарно.

Потім сіли ми, розмальовані,

Ділити наколядоване.

Веселі, рум’яні  

Свіжолиці,

Майже не п’яні.

Ділилися чесно, без драки,

В усякому разі, до того прагнули.

Тільки раз кумові моєму

Дали по пиці,

Щоб не був наглим він.

Потім пішли до столу!

По дванадцять страв

Кожен прибрав!   

Вареники з горохом,

З вишнею, з маком

І для приколу

З батончиком «Баунті»!

Так було смачно,

Просто всі були в ауті!

Потім іще голубці,

Ржані млинці

І ці, забув як називається,

Але як з’їси, до 8-го березня

Ікається.

Після того пішло скоромне!

І таке ж огромне!

Кабани, каплуни,

Шашлики, бики!

І коли кум спитав:

«А де у вас суші?»,

Так наче плюнув у душу,

Думали, задушим.

Що ж стосується горілки та самогону,

Тут рахунок грамів

Пішов на мільйони!

Коротше, стільки влили того добра

До свого нутра,

Води стільки не мають

Усі притоки Дніпра!

І раптом…

Раптом, коли вже ранок

За лісом почав тремтіти,

Коли найтендітніші гості

Попадали в холодець

І спали, мов діти,

Кум мій завзятий

Встає і каже:

«А дозвольте спитати.

Якщо я не помилився,

Ми так вправно гуляємо,

Бо хтось народився,

Не підкажете, хто?

І запала тиша…

От не люблять мого кума за то,

Що як вип’є, не тримає кришу!

І такі запитання ставить, чудак,

Ніби в нас якесь «Что? Где? Когда?».

Ну, тут я цього інтелектуала

За полу посмикав,

З останніх сил заграв останній музика,

Потім пісню ще затягнули,

Та не скінчили, поснули.

Тільки одне хлопча маленьке

Прокинулось, біленьке,

Вийшло з хати, глянуло на зорі

Та й каже таткові, що спав у дворі:

«Тату, тату, дивіться!

Он янголи в небі плачуть…»

Та ніхто, ніхто не почув

Ті слова дитячі.

 

Е. Никифиров: Все-таки, что ж, я не нигилист и в отношении языка украинского тоже. Надо думать и о будущем. И это тоже пройдет, весь этот морок, который сейчас накрыл украинский народ. И может какая-то польза от этого и будет. Ведь видите, как даже татаро-монгольское иго сохранило нам массу слов. Кафтан, халат. Это все обогащало.

Я. Таксюр: Казак, казан и так далее. Это все тюркские слова.

Е. Никифиров: Нормально используем и никого не тошнит от этого всего. Так, я думаю, может быть, полезны и достижения, которые возникли в связи с популяризацией и научной обработкой конструкта этого. Даже сам конструкт, может быть, будет полезен.

Я. Таксюр: Смотрите, названия месяцев: листопад, травень, жовтень - октябрь, февраль – лютый, березень – март, квитень – апрель, червень – июнь, липань, липа цветет.

Е. Никифиров: Ну и что, скажете, что это плохой конструкт?

Я. Таксюр: Совсем не последние люди составляли все это дело.

Е. Никифиров: И потом же, те же названия месяцев сняты с древнерусского.

Я. Таксюр: Конечно.

Е. Никифиров: Это мы всё… Петровский календарь… Что нам этот Август Цезарь? Почему август?

Я. Таксюр: Вспоминали уже сегодня Федора Михайловича. Он говорил о важности ситуации. Сейчас, конечно, украинский язык… ситуация не в его пользу. Достоевский сказал, что если бы прекрасный поэт А. Фет начал бы читать во время Лиссабонского землетрясения своё «Шёпот, робкое дыхание», его бы разорвали на куски. То же самое здесь. Сейчас, да, на Украине не ко времени. Но совершенно вдруг всё перечеркивать нельзя. У Носова есть «Незнайка», гениальное совершенно произведение. В детстве мне его прочли на украинском, перевод был блестящий, я потом его смотрел, – потрясающий. И помню его не иначе как «Пригоди Незнайка і його товаришів». Ну ничего не взять. Когда я открываю, будучи взрослым, на русском, – мне непривычно. Я привык к тому, первому. Переводил талантливый человек! И важный момент в том, что если не запаковывается злоба, политическая злоба, если этого нет, то даже не замечаешь... Я видел, как дети в том же Киеве, дети из украиноязычных семей или говорящих на суржике, вообще даже не понимают разницы. Они говорят прекрасно друг с другом. И прекрасно все понимают! Злоба, политическая выгода, зыск, хотел сказать, зыск, выгода политическая – это создает обратный эффект. А то некоторые говорят, что украинский древнейший всех, а с другой стороны, что он хрупкий такой, а русскому дай волю, он задавит. Если он такой хрупкий, его задавят, как же вы говорите, что ему тысячи, миллионы лет? Как его задавят? Ну напишите «Войну и мир» на украинском языке! Станете тем, вокруг кого все закрутится.

Е. Никифиров: Злоба не рождает таланты.

Я. Таксюр: Нет, нет, дьявол может только воровать, а то, что за национализмом, скажем, из Украины, безусловно, стоят темные адовые силы, я в этом ни секунды не сомневаюсь. Дьявол не может ничего создавать. Он абсолютно лишён возможности творить. Он ворует или, как обезьяна, может повторять. Все, он ничего не создаст. Когда-то Грушевский получил письмо от классика украинской литературы Нечуя Левицкого. Было это в страшные годы гражданской войны. И Нечуя Левицкий Грушевскому, который был при власти, писал, что «таких слив николи не знал»… В общем этот чисто филологический спор кончился тем, что Грушевский, будучи при власти, снял Левицкого с пайка, и тот умер с голоду. А сегодня на улице Владимирской в Киеве стоит огромный памятник Грушевскому. Вот он сияющий такой. Очень напоминает памятник прекрасному драматургу русскому Александру Николаевичу Островскому. Он тоже там сидит. Может быть, просто украли идею.

Е. Никифиров: Вы про Незнайку вспомнили. Но язык там простой. Перевод был отличный. А классика мировая переводится, читается ли?

Я. Таксюр: Был такой переводчик Микола Лукаш. Удался талантливый человек. Я читал в его переводе Экзюпери, Бокаччо. Ну, если талант, то талант. Я читаю и не замечаю, на каком языке читаю. Просто превосходный перевод. Всё зависит от таланта! Мандельштам говорил, что «всё движется любовью». И талант тоже от любви. Господь – любовь. Если твоё творчество любовь, разве станешь призывать к расправам, волынской резне, прочей всей этой мерзости, которая воспевается сейчас? Не хотят покаяться в волынской резне!

Е. Никифиров: Почему же такое упорство-то?

Я. Таксюр: Ну, а гордыня? За ними стоит лукавый, он не хочет признавать неправоты. Нет, мы были правы, поляки были нашими врагами. Резали и будем резать. Признайтесь, что действительно минимум 60 тысяч вырезали! Я уже не говорю о страшных вещах в конце 30-х. Среди бандеровцев была такая страшная акция: убей свою польскую мать! То есть у него мать полька, и он должен ее убить. И это такая инициация. Если он ее не убьет, значит он изменил...

Е. Никифиров: Это сатанизм. Чистейшей воды.

Я. Таксюр: Он изменил украинской идее. Кстати, Бандера был не очень грамотный человек, а такой полусумасшедший. А Дмитрий Донцов. Это псевдоним Дмитрия Щелкоперова. Его книга «Интегральный национализм» фактически воплощается в сегодняшней украинской власти. На сегодняшний день на Украине русские заменили евреев в Третьем рейхе. Я вот жду, Господи, не допусти, когда скажут, а давайте русскоязычные значок какой-то носить будете. Пока не происходит. Они бы сделали, им не разрешают. Плюс к этому есть часть русскоязычных бандеровцев. Тот же Гончаренко не может украинский учить. Он русскоговорящий, но все равно за то, чтобы убивать москалей.

Е. Никифиров: Когда очень хочется убивать, повод, причина и оправдание найдутся. Режим этот для этого и создан, чтобы разрушить русский мир, единство русского мира. Все остальное – это лишь проявление.

Е. Никифиров: Сейчас, видимо, это все похлеще. Воплощается в жизнь с невероятной жестокостью, которой отличаются украинские солдаты. Наш солдат воспитывается не так. Война есть война, жестокость с неизбежностью проявляется всюду. Но то, что творят украинцы, как мы знаем, это... Я не знаю даже слово какое-то найти.

Я. Таксюр: Оставляют раненых умирать, не забирают вообще, не оказывают медицинской помощи, оставляют умирать. Пытают. Я много лет назад крестил мальчика, мой сын с ним дружил. Крестник был призван в нацгвардию. Я, конечно, сейчас никакой связи с ним не имею, жив ли... Если жив, то ему должно быть лет 27. Его призвали не убивать, а водить военную машину. Но сегодня водил, а завтра…

Е. Никифиров: Ну что ж, Ян Ильич, дорогой, спасибо большое. Вся передача – большой образ того, что происходит сейчас на Украине. Ни цифр, ни имен не нужно.

Я. Таксюр: Очень болит это все.

Е. Никифиров: Будем молиться. Вы обнадежили нас, сказав, что Церковь жива.

Я. Таксюр: Я в этом уверен.

Е. Никифиров: Если корешок жив, то он и процветет. Будем просто молиться, чтобы побыстрее эта короста отпала, Украина ожила, и зажила той жизнью, за которую мы ее всегда любили. Ян Ильич Таксюр, замечательный двуязычный писатель, одинаково блистательно владеющий двумя языками, со своим свидетельством о правде того, что происходит в Украине.