Дмитрий Корчинский* как зеркало (квази)религиозного национализма

Украинский националист Дмитрий Корчинский*, который еще недавно позиционировал себя как православный, член ПЦУ, на днях опубликовал сообщение о подготовке им протестантской богословской конференции, «на которую пригласят пасторов, протестантских капелланов, военных и богословов». Среди тем конференции названо «Теологическое обоснование Священной войны» и «Опровержение лжи пацифизма, которая, к сожалению, распространена среди части протестантов».

Значит ли это, что Корчинский* оставил веру в Священное Предание, Иконопочитание и Апостольское Преемство ради Sola Scriptura, и от души принял принципы протестантской реформации? Едва ли.

И Православие, и протестантизм интересны ему лишь постольку, поскольку их можно использовать ради единственного, что ему действительно интересно и важно — национализма.

Корчинского*, непримиримого противника Украинской Православной Церкви, священников которой он призывал отправлять на «разминирование опасных участков», нельзя назвать фигурой уникальной — но его можно назвать фигурой характерной в том смысле, в котором говорят о характерном случае болезни — его можно помещать в энциклопедию в качестве яркого примера явления, которое можно обозначить как «религиозный национализм».

Это явление характерно для самых разных стран, и его корни восходят к XIX веку, когда национализм превратился во влиятельную идеологию, и неизбежно стал вопрос о его соотнесенности с христианством.

В некоторых случаях христианство было просто отброшено. Германские националисты конца XIX-XX века мечтали о возрождении древней религии «арийских предков», и болезненные визионеры вроде Гвидо фон Листа вычитывали «древние тайны» в полустертых рунических надписях на камнях. Потом идеи фон Листа были подхвачены нацистами.

Как ни иронично, но мифология созданная ненавидевшим славян фон Листом в наши дни оказалась подхвачена славянскими неоязычниками.

Но немцев подталкивало к неоязычеству то обстоятельство, что германский мир был разделен между протестантами (на севере) и католиками (на юге), что побуждало их искать какой-то еще общей национальной религии.

А вот во многом аналогичные движения в восточной и южной Европе пошли другим путем. Они трансформировали под свои нужды национальную версию христианства.

Хорватские усташи подчеркивали свою приверженность католичеству, румынская «железная гвардия» — Православию.

Однако религия в таких движениях, сохраняя все внешние формы христианства, приобретала существенно иное содержание, которое можно было бы назвать «религией священного коллектива».

Христианство обещает человеку личное бессмертие — именно он лично, со своими лицом, именем, и личной историей будет воскрешен к жизни вечной и блаженной, если последует за Христом, который торжественно обещает верующему «Я воскрешу его в последний день» (Иоан.6:54)

Для христианина его жизнь и бессмертие — это Христос, именно во Христе он находит смысл жизни, спасение, оправдание и принадлежность. Его Родина в абсолютном смысле — Небесный Иерусалим, его сограждане — святые. Как говорит святой Апостол Павел, «Итак вы уже не чужие и не пришельцы, но сограждане святым и свои Богу» (Еф.2:19)

Человек создан для бессмертия — и это бессмертие он находит во Христе.
Забвение этих обетований — или отвержение их — приводит к тому, что человек уходит на поиски какого-то заменителя, чего-то, что могло бы дать ему какое-то суррогатное бессмертие. Обычно оно ищется через принадлежность к какому-нибудь «священному коллективу», и чаще всего это нация.

Хотя не обязательно — это может быть партия или корпорация. Человек исходит из того, что лично он необратимо и безнадежно смертен, слаб, порочен, немощен и эфемерен — и с этим ничего не поделаешь. Но он может прилепиться к чему-то в его глазах великому, славному и бессмертному — партии, или нации, или империи, или расе.

Именно этот священный коллектив и становится источником символического бессмертия, мощи, смысла, оправдания и единства, предметом высшей и абсолютной преданности и поклонения, которому должна быть посвящена вся жизнь (и смерть) человека. Человек ищет утопить свою личную немощь, смертность и слабость в мощном и сокрушительном коллективном потоке.

Не случайно «бессмертие» — это один из главных терминов любой тоталитарной пропаганды, в том числе, в рамках идеологий, которые всякое личное бессмертие отвергали прямым текстом.

Сам Корчинский* прекрасно формулирует этот тезис: «Что бы мы ни делали, мы заканчиваем смертью. Но смерть в бою за родину – это высокосмысленная смерть. Это прекрасно. А смерть в луже собственной мочи на полу коридора больницы, где на тебя всем наплевать, в глубокой старости и маразме, это наихудшее, что может случиться с человеком. ТЦК помогают людям это понять... настоящие трагедии начнутся тогда, когда людям скажут, что война закончена и они не будут знать как жить дальше»

Уже многие обращали внимание, что Корчинский*, как это бывает с проповедниками героической смерти, не только не пал за родину, но и держится от поля брани на безопасном удалении. Но, в первую очередь, важно другое.

Для него человек находит смысл жизни не во Христе, а в нации, а суд Христов, блаженная (или мучительная) вечность, все то, что последует после смерти и является для христианина самым важным, просто не интересно и оставлено за кадром.

Не менее показательны слова Корчинского* о Христе: «Христос – это боевое знамя. Он опасен для нас и наших врагов. Мы должны чаще использовать меч, который он нам принес»

Боевое знамя — это предмет, который люди наделяют символической значимостью. Это не личность, у которой может быть своя воля. Оно символизирует волю священного коллектива и помогает отделить своих от врагов. У боевого знамени не спрашивают, «что повелишь мне делать». Знаменем размахивают, чтобы воодушевить своих сторонников на борьбу. Знамя не может возразить против этой борьбы — оно же для того и придумано, чтобы ее символизировать.

В языческих богах — таких, например, как ассирийское божество Ашур — было много от знамени. Они были богами конкретных сообществ — племен или империй, воплощением их коллективной воли к могуществу.

Но Бог Библии — уже в Ветхом Завете — открывается не как знамя, а как Личность.
Он не является «поддержкой с воздуха» которую можно вызвать по команде, при помощи надлежащих ритуалов. У Него есть требования к Его народу, и идолопоклонство и неправедность навлекает Его осуждение. Он может допустить страшный разгром своего народа — чтобы побудить его к покаянию.

И уже в Ветхом Завете Бог открывается не как один из богов народов — но как Творец всего мироздания и всех людей. Он — не частный Бог одного народа. Он Бог всей вселенной.

Когда Бог воплощается в Иисусе Христе, этот вселенский, универсальный характер Его откровения приобретает завершенный характер. Христос посылает учеников ко «всем народам», «всей твари», Его Церковь включает в себя людей самых разных национальностей, рас и сословий, которые могут находиться под властью самых разных государств.

Его невозможно «приватизировать» в качестве национального или государственного Бога, от имени которого тот или иной «священный коллектив» мог бы озвучивать свои требования.

Его невозможно использовать в качестве инструмента в борьбе одной группы людей против другой. Его вообще невозможно использовать в качестве инструмента.

Национал-христианство в стиле Корчинского* пытается сделать именно это — приспособить имя Божие для решения националистических задач. Но это уже не христианство — это национализм в религиозной маскировке, который использует внешние, обрядовые и языковые формы христианства для совершенно другого наполнения.

Корчинский* пишет у себя в соцсети, «Проходит время батальонов, наступает время Талибана. Долой демократию! Да здравствует свобода! Христос акбар!»

Это смешение христианских и исламских мотивов показательно — автору, в общем-то, все равно, какую религию привлекать для своих политических целей.

Как пишет он сам, «Я предлагал Филарету поэксперементировать с альбигойством, но он не соглашался. Все клерикалы ужасные консерваторы»

Он горячим одобрением пишет о «епископе» (одно время «патриархе Киевском») Владимире (Василии Романюке): «Его проповеди в церквах сразу превращались в политические речи. Его вообще не столько интересовала вера, сколько борьба за веру. Это был наш человек... На столике возле его кровати всегда валялось что-нибудь из книг мадам Блаватской или Гюрджиева. Библии я там не замечал»

Показная приверженность христианству, рвение учить всех — и православных, и протестантов — тому, как им надлежит веровать, естественным образом сочетается с полным пренебрежением к содержанию, собственно, христианской веры.
Такого рода «национал-экуменизм», когда вопрос об истине просто не ставится, совершенно понятен. Религия (любая) нужна националисту в качестве инструмента, и ее представления о сверхъестественном едва ли могут иметь значение.

И в этом отношении Корчинский* типичен — очень часто от имени Бога берутся командовать люди, которые в Него, попросту, не верят.

Как правило, это люди вооружены, с легкостью проливают кровь, и те, кто оказывается рядом с ними, стараются с ними не ссориться. Это по-человечески понятно.

Но понятно и другое — им ни в коем случае не стоит верить.

* включен в России в перечень экстремистов и террористов