Счастье – дома

- Людмила, давай поговорим о семье, о детях. Это очень тема беспокоит наших слушателей в России, потому что на севере Европы творится что-то ужасное. Происходит повсеместное внедрение ювенальной юстиции, дети изымаются из  семей, семьи разрушаются. Вмешательство государства в дела семьи кажется тотальным. А что можно сказать о Германии? Насколько еще она сильна как государство, где не утрачены семейные ценности? Какие процессы происходят здесь?

- Даже для человека, не вполне компетентного в вопросах права, очевидно: то, что творится сейчас в Финляндии, Норвегии, Швеции, нельзя назвать иначе как преступлением против детства, преступлением против человечности. Я много читала на эту тему,  и меня, как и всех российских граждан, сегодняшняя ситуация просто ужасает.

Как врач знаю, что такие научные эксперименты проводились на животных: когда детенышей отнимают у их матерей, самок, то потом у животных развиваются психические нарушения. А тут детей изымают из семьи!

Когда я еще работала в России, в детской клинике Петрозаводска, среди моих подопечных было около 16-и детей, изъятых из семей по разным причинам. И я, и все сотрудники больницы прекрасно понимали, что для таких пациентов самое важное - не сытная еда, не теплая одежда, не игрушки и не развлечения. Им очень нужно видеть маму и папу. Это самое ценное, что есть у ребенка, ничего важнее просто не может быть.

- Помню, ты рассказывала однажды о детях, которых отлучали от матерей всего на несколько дней, но даже и это сказывалось потом на всей их дальнейшей жизни.

- Да, в медицине это известный факт, он освещен в курсах педиатрии. Причем речь идет даже не о днях, а о часах. Ребенок, не достигший 3-летнего возраста, не должен проводить без матери свыше 3-4 часов, иначе у него могут возникнуть негативные последствия физиологического и психического характера. Поэтому те случаи, когда детей по навету каких-то третьих лиц, без суда и следствия, насильственно изымают из семьи, я считаю откровенным преступлением против этого ребенка и против его родителей.

- Но бывают случаи, что и сами родители отказываются от ребенка. Например, не все могут принять младенца, если тот рождается с какой-либо серьезной патологией. Вот у тебя были такие случаи?

- По этому поводу у меня еще с детства сложилось собственное мнение. Мои дядя и тетя очень желали второго ребенка, очень хотели, чтобы это была девочка. И через 15 лет у них родилась долгожданная дочь, но она оказалась с синдромом дауна. Родители все равно ее очень любили, жалели. Тетя мне объясняла свои чувства так: представь, что у тебя дома живет котенок. Ты ведь будешь его любить, о нем заботиться? А это мой ребенок. Мы всегда будем вместе.

Эта девочка прожила всего 9 лет и умерла от осложнения, вызванного пороком сердца, но на ее родителях греха никакого не было. Они дали ей возможность прожить маленькую, короткую, но счастливую жизнь. Тем самым они исполнили свой родительский долг.

- А если ребенок рождается с уродствами?

- Конечно, это очень тяжелые ситуации, но я человек верующий и считаю, что  как дети не должны бросать родителей в старости, когда те становятся больными, так и родители должны быть готовы принять ребенка с любыми отклонениями от нормы как Божий дар, исполнить свой долг.

По этому поводу я хочу вам рассказать одну историю, которая произошла в моей врачебной практике, все в той же Петрозаводской детской больнице, куда я пришла после ординатуры. Там на лечении находилась пятимесячная девочка. Все пять месяцев своей жизни она провела в больнице. Одновременно с гидроцефалией у нее была огромная, с ее голову, спинномозговая грыжа, ножки были искривлены. Сразу после рождения малышку консультировал ведущий нейрохирург города Петрозаводска, очень хороший специалист. Его прогноз не оставлял  надежды: девочка, считал он, не проживет и двух месяцев. В тот период родители формально, не законодательно, отказались от этого ребенка – они просто оставили дочь сначала в роддоме, а потом как бы забыли о ней на какое-то время.

В то время в нашей больнице, по сравнению с другими детскими больницами  Петрозаводска, были  плохие условия, зато работали замечательные доктора, прекрасный средний медицинский персонал. Для этой девочки, как и для всех детей, независимо от их состояния, делалось все, что должно было делаться. Ортопеды занимались ее ножками и в итоге их выправили. Свой курс лечения проводили невропатологи. В результате такого качественного, квалифицированного лечения все диагнозы, которые должны были привести к смерти ребенка, потихонечку ушли. Исчезла спинномозговая грыжа. На спинке в области поясницы сначала оставался большой красный рубец, потом он стал белесоватым. Правильно оформилась головка.

И девочка начала совершенно нормально развиваться! Она стала красивая, очень умненькая - такая славная! Я проводила с ней много времени. Это был период в моей жизни, когда я очень хотела второго ребенка, поэтому стала уговаривать мужа эту девочку удочерить. Но тогда это было сложно, мы с мужем в течение трех месяцев безуспешно пытались получить разрешение, а к тому времени девочке исполнилось полтора года, и из больницы ее потребовалось переводить в детский дом или в дом ребенка.

Так получилось, что одна из узких специалистов, приходивших к нам консультировать детишек, врач-уролог, однажды случайно обронила в разговоре, что к ней на прием приносили маленькую трехмесячную девочку с такой же фамилией, как и у девочки, о которой я рассказываю. Меня это совпадение очень взволновало. Я, хотя и с трудом, упросила заведующую отделением посетить эту семью и проверить, не родители ли это нашей девочки. Я решила: посмотрю, что это за люди, понравятся они мне или нет, и уже в  зависимости от ситуации либо открою им тайну, что их первая дочь жива и здорова, либо ничего не скажу. И вот однажды после работы, уже довольно поздним зимним вечером, в темноте я добралась к ним в общежитие. Я представилась как врач-педиатр (и это было правдой), однако сказала, что  пришла с патронажным визитом к младшей дочери. Я увидела двух приятных, интеллигентной внешности супругов. Женщина была очень привлекательна: статная русская красавица, с русой пшеничной косой вокруг головы. Красив был и мужчина – с восточным лицом, как в каком-нибудь сказочном фильме. Мне сразу понравились их глаза, и я уже, не раздумывая долго, сказала, зачем пришла.

Что было потом – это просто невозможно объяснять. Они оба плакали, и я тоже плакала. Когда все немножко успокоились, я сказала, что можно прийти утром посмотреть девочку. Но они в тот же вечер побежали в больницу, и, несмотря на то, что было уже 10 часов вечера, ребенка им показали. Потом прошло еще какое-то время, и они девочку забрали.

Сначала им было очень трудно, потому что ребенок вырос в больнице, для него мамами и папами были все, кто носит белые халаты. Всю первую ночь девочка проплакала – ей хотелось обратно в больницу. Пришлось даже ее снова переселить в палату, чтобы привыкание к родителям было постепенным. Хорошо, что с возвращением в семью не возникло никаких бюрократических проблем, ведь отказа от ребенка родители не оформляли.

Этой историей прониклись многие люди. Семье даже выделили четырехкомнатную квартиру. Уже потом, несколько лет спустя, когда этой девочке исполнилось четыре года, я случайно на улице встретила совершенно счастливую семью - маму и двух дочек. Одна из них была наша, наш цыпленочек.

- А как дети реагируют на приход взрослых в таких клиниках, где они выросли и где видели вокруг только белые халаты?

- Каждое утро, когда я приходила на работу, на лестничной площадке на втором этаже толпились вот эти ничейные детишки. Они всегда с надеждой смотрели в глаза каждому заходящему и спрашивали: вы моя мама? ты мой папа? Эти слова – «мама» и «папа» - возникали как бы ниоткуда. У нас были такие сиротки, которые никогда не видели и не знали ни маму, ни папу, но тем не менее эти слова откуда-то брались. И так как у нас в основном работали женщины, то чаще нас называли мамами. Но был и такой мальчик: у него  одна женщина была мамой, а я - папой.

- Эта редкая, но имевшая место быть ситуация – не оправдывает ли она однополые браки и право воспитывать ребенка  там, где вместе живут двое пап или две мамы? Сейчас во Франции, например, общество активно выступает против помещения детей в однополую семью, однако вот этот случайный пример не может ли стать аргументом в защиту новой формы брака?

- Я в этом вопросе остаюсь совершенно православным и христианским человеком. Для меня однополая семья - это абсолютно трагическая ситуация. Не представляю, как можно считать нормальным усыновление детей гомосексуальными парами. По моему глубочайшему убеждению, это абсолютная патология.

- Я тоже считаю, что любой добросовестный специалист определит, что имеет дело с патологией, как бы ни обидно это звучало для самих носителей этой патологии. Это совершенно очевидно. Что движет людьми? Мне кажется это изощренное сладострастие, которое разъедает их мозг, их душу.

- Ну,  про эту теорию я не могу ничего сказать. И меня, откровенно говоря, не очень волнует, как эти чувства удовлетворяются. Для меня это очевидно чисто биологически: гомосексуализм - это тупиковая ситуация. Страшно, что люди, состоящие в однополом браке и усыновляющие детей, с большой вероятностью воспитают также гомосексуалистов. Скажите тогда, откуда мы будем ждать пополнения нового поколения? Нет, это совершенно тупиковая ситуация.

- В Европе католики-то еще держатся, все-таки они более или менее консервативные, а вот лютеране, по-моему, зашли уж слишком далеко.

- Согласна. У нас многие друзья уехали из Карелии в Финляндию, являлись членами православной финской общины. Они к нам приезжали,  мы общались с ними и, естественно, разговаривали на эти темы. Так вот, друзья рассказали, что когда лютеранская церковь согласилась не только признавать государственную регистрацию гомосексуальных пар, но и освящать этот брак церковным таинством, то в тот же день и в последующие дни десятки тысяч финских лютеран ушли в православную церковь. Это закономерно.

Отрадно, что были и другие темы разговора - про то, что нас объединяет. Например, наши финские друзья приезжали к нам прошлой весной, и это совпало со знаменательным, редким событием, когда, всего несколько раз в столетие, выставляется хитон Иисуса Христа. Мы поехали тоже поклониться этой святыне в Трир. Какая чудесная атмосфера там открылась! Я удивилась христианскому многообразию: копты, православные люди из России, женщины в светлых платочках. Многие приехали не просто погулять по Германии, а прибыли как паломники. Это было чудесно!

- Людмила, а как в Германии относятся к семье? Церковь и общество помогает семье, как-то о ней заботится?

- Я не являюсь большим специалистом в данном вопросе, но поскольку я работаю здесь, в германской клинике, уже 11 лет, у меня, конечно же, установились определенные связи с людьми разных специальностей. Были контакты с теми, кто сам усыновлял детей, и с теми, кто переживал трудные времена, разводы. Могу сказать, что Германия остается достаточно консервативным государством, и она крепко стоит на страже семьи. Здесь еще сильны церковные, католические институты и, если в семье происходит какой-то разлад, на помощь бросаются все силы - и государство, и церковь. Делается все возможное, чтобы помочь семье выстоять в трудный период.

- Меня поразило, что именно благодаря церковным организациям в воскресенье здесь действительно святой день. Никто не работает – это так?

- Да, полагается, что в воскресенье все люди должны заниматься семьей, ходить в церковь.

- Не работает ни один магазин, ни один базар, а ведь, казалось бы, капитализм должен диктовать свои условия, бизнес должен оставаться в приоритете.

- Я уже говорила, что это заслуга государства и, конечно, заслуга церкви, которая это государство удерживает. Церковь направляет общество по правильному пути, поэтому люди выходные дни посвящают своей семье и церкви - это действительно так.

- Каким образом это осуществляется? Можно привести какие-то примеры?

- Могу рассказать про одну свою коллегу, у которой не было своих детей, она адаптировала двух мальчиков-сирот. Когда детям исполнилось шесть лет и четыре года, она пыталась выйти на полставки на работу, но вскоре ей пришлось оставить трудовую деятельность, иначе ее лишили бы права усыновлять этих детей. И даже семьи, в которых усыновление уже состоялось, находятся под строжайшим контролем всевозможных ведомств по детству, под надзором церковных организаций.

- У нас в России церковь без конца упрекают в том, что она якобы куда-то лезет. В школу, в медицину, в армию и так далее. А в Германии есть такое ощущение? Есть ли несогласие в обществе? И в целом как общество выстраивает свои отношения с церковью? В частности, в области медицины.

- Я могу рассказать только о своей клинике. Это католическая больница, и у  нас очень гармоничные отношения с монашеским орденом. Практически во всех отделениях у нас работают монахини – в качестве старших сестер отделения, заведующих лабораториями, заведующих статистическими отделами и так далее. То есть все структуры больницы находятся под неусыпным оком и очень квалифицированным наблюдением монашеского ордена.

Помимо лечения, осуществляемого врачами, - то есть того, что касается нервной системы и даже психики, - при больнице есть духовницы и духовники, есть даже батюшка, и они занимаются душами пациентов. Могу привести достаточно много примеров, когда ни препараты, ни лучшие методики, ни какие-то аппараты не могут изменить ситуации, пока больной не получит защиту со стороны церкви, пока не почувствует поддержку от Бога.

- А много таких клиник? Насколько распространена такая практика, когда монашеские ордена, монастыри содержат клиники или участвуют в работе медицинского учреждения?

- Таких клиник достаточно много. Их традиция восходит еще к Древнему Риму. В средние века важную роль в развитии медицины сыграл  святой Камилл де Леллис, основатель ордена камиллианцев.

Это человек, который был когда-то  солдатом, игроком, но однажды он обратился к Богу. Понял, что его жизнь заканчивается ничем, что он ничего не сделал хорошего ни для себя, ни для людей. Он стал монахом и посвятил свою жизнь уходу за тяжелобольными, инвалидами. В основанном им монашеском ордене сначала состояли только мужчины, потом образовались женские монашеские ветви. Теперь таких орденов много по всему белому свету – в Южной Америке и в Индии, в Африке и в Европе. Эти церковные институты выполняют большую социальную миссию и уж ни в коем случае никому не мешают.

- То есть нам совершенно откровенно врут, что церковь на Западе никак не участвует в делах государства и строго отделена от него? По моим личным наблюдениям, в Германии народ с большим сочувствием относится к сотрудничеству с церковью.

- Это бесспорно. Я могу только подтвердить, что церковь играет важнейшую роль в общественной жизни. Примеры такого сотрудничества могу приводить бесконечно.

Расскажу, что было сделано, в частности, для нашей семьи. Мы приехали в Германию в 1998 году как слепые котята. Мы, русские ортодоксы, приехали по еврейской линии, получили вид на жительство, поскольку отец моего мужа был евреем. Помощи от синагоги мы, извините, не получили никакой. А вот кто оказал нам действительно ощутимую поддержку – это церкви. Без их содействия я не стала бы врачом, моя дочь не смогла бы учиться в Германии и много еще что.

Мы жили в таком районе Бонна, где очень тесно взаимодействовали обе церкви - евангелическая и католическая. И то общежитие, в котором мы сначала поселились, курировали две женщины, обе уже в весьма преклонном возрасте, но при этом достаточно  энергичные, с ясным умом. Та из них, которая работала от католической церкви, для нашей семьи сделала просто невозможное.

- Людмила, но все же мы православные люди. Тебе, работающей в католической клинике, приходится скрывать, что ты  православный врач? Как вообще в Германии относятся  к различиям в вероисповедании?

- В моей клинике все знают, что я православная, что ношу на груди православный крест. Я не боюсь это декларировать. Со стороны коллег я встречаю полное понимание, как и со стороны монашеского ордена. Вообще, знаете, у меня такое субъективное чувство, что православие очень близко к католической церкви. Часто можно услышать сетования  о том, что эти церкви разделены. А у нас в больнице почти в каждой палате висят православные иконы. И у меня иногда создается впечатление  (оно, кстати, подкрепляется и общением с монахинями), что у католиков существует некая хорошая, добрая зависть к консерватизму православной церкви.

- Люда, но вот ты работаешь в клинике и, наверное, главные пациенты там - это пожилые люди. Старушечки, старички,  многие из которых и войну помнят. Как они относятся к тебе, зная, что ты русская?

- Во-первых, я сразу расставляю все точки над и, не скрывая своей национальности. У меня нет проблем с самоидентификацией. Я русская до молекулярного уровня, из самой середины России, из города Торжка. Какой родилась - такой и останусь до конца. И как бы ни пытались застать меня врасплох, я всегда четко обозначаю свою линию.

- А как на это реагируют пациенты?

- Реагируют нормально, я бы даже сказала, позитивно. У меня за 11 лет был всего один пациент, уже с нарушениями психики, который когда-то, еще во время войны, служил в гитлеровской армии, и его тянуло об этом рассказывать. Он мог говорить какие-то гадости, вспоминал, как расстреливал русских. Он был один в палате, больше ему говорить было не с кем. Мне пришлось пойти к шефу и попросить, чтобы меня освободили от этого человека, поскольку я не могу его лечить. Моя просьба была встречена с пониманием.

- А другие?

- Больше ни с кем подобных проблем не возникало. Все, с кем мне приходилось сталкиваться, - это старые немецкие солдаты, для которых время войны осталось самым значимым в их жизни. Их сейчас становится все меньше и меньше, так же, как и русских ветеранов. Среди них не было ни одного, кто  относился бы ко мне негативно. Все они с болью и сожалением вспоминали военные годы. Большинство из них так или иначе знают Россию: кто-то воевал на нашей территории, кто-то во время плена отбывал срок в лагерях. Рассказывая о прожитом, они часто плачут. Их никто не слушает, и я зачастую оказываюсь их единственным собеседником. С этими старыми солдатами события военного времени мы воспринимаем как нашу общую, единую историю. А в прошлом и Германии, и России было много как плохого, так и хорошего. Поэтому я прекрасно понимаю своих стариков, и они это тоже чувствуют. Между нами нет никаких проблем.

- Насколько я знаю - по крайней мере, ты мне говорила - что все они хотели бы посетить Россию. Пусть даже те места, где бои шли с наибольшим ожесточением, пусть даже  с чувством вины.

- Да, это определенно так. Люди, которые переосмыслили за долгие послевоенные годы все, что происходило в их жизни, по- прежнему остаются привязанными к России. То ли потому, что они в том краю свою кровь проливали, то ли потому, что там погибли их друзья или родственники. Это трудно объяснить, но даже те, кто находился в лагерях военнопленных, вспоминают русских только добром. Они благодарны тем простым людям, которые, даже голодая сами, отдавали другим последнее, что у них было. Делились куском хлеба, картофелиной, носочками какими-то залатанными и тому подобным.

- Это очень трогательно и очень поучительно. Еще раз убеждаешься в том, что добро всегда откликается добром.

- Более того, я хочу добавить, что как раз вот эти люди, знавшие войну не по чужим рассказам, или члены их семей, - они смогли правильно, здравомысленно переработать всю ту негативную информацию, с помощью которой сейчас пытаются исказить правду, и именно они много делают для детей России, Беларуси, Украины. Когда они узнают, что кому-то из детишек требуется особо сложное лечение, дорогостоящая операция, - именно эти люди находят деньги для помощи детям. Им это не безразлично.

- А в целом какой образ России существует сейчас в Германии? Как там относятся к русским?

- Немцы вообще очень сдержанны и деликатны в своих высказываниях - гораздо более сдержанны, чем я, например. Тем более что я чаще общаюсь с людьми, которые идут на поправку, жизни которых ничего не угрожает, у которых нет страшных воспоминаний. Им и не требуются продолжительные беседы с доктором. Но с теми пациентами, у которых нарушен душевный покой, я стараюсь разговаривать дольше, выслушивать их внимательней. Даже мои коллеги, мои заведующие отмечают, что у пациентов, с которыми я работаю, улучшается психологический настрой. Мой принцип понятен: чтобы улучшить физическое состояние человека, ему нужно поднять жизненный тонус. 

В этом смысле у меня тоже полное взаимопонимание с нашими монахинями, особенно с одной - ее зовут сестра Бернарда. Она духовница, я к ней сама обращалась не раз. И если кому-то из пациентов требуется такая  помощь, я ее приглашаю.

- Я хотел бы иначе задать вопрос. Глядя из России, сохраняем ли мы свое предвзятое отношение к немцам? И оправданно ли оно?

- Трудно сказать. Сначала здесь мне тоже все казалось черным и серым. Но сюда, в Германию, я переехала, решая определенные проблемы своей семьи, которые не могла решить в России. Или мне так казалось в те перестроечные годы, что эти проблемы нерешаемы. А потом я увидела совершенно нормальную жизнь, нормальных людей. Если бы это было не так, я бы здесь не осталась.

- В таком случае последнее. Что бы ты посоветовала русским: оставаться в России или взять да и всем махнуть в Германию? Вот наш президент говорит: много в мире прекрасных стран, много народов, которые живут очень хорошо, но все-таки уехать всем не удастся. А попытаться имеет смысл?

- Это будет очень субъективный совет. Наверное, кто-то примет одно решение, кто-то иное. С уверенностью могу сказать только то, что на чужой стороне никто и никогда не может быть счастлив, как бы удачно ни сложилась его судьба. Счастлив человек может быть только на своей родной земле со своими близкими людьми. Счастье - оно дома. 15 лет пребывания в Германии дают мне право на такое заявление.